2.
Когда мы думаем о покаянии, нам всегда представляется тёмная или серая картина скорби, сжатого сердца, слёз, какого-то неизбывного горя о том, что наше прошлое такое тёмное и недостойное: недостойное ни Бога, ни нас самих, ни той жизни, которая нам предложена. Но это только одна сторона покаяния или, вернее, это должно бы быть только одно мгновение. Покаяние должно расцветать в радость и в подвиг. Без этого покаяние безплодно, без этого то, что могло бы быть покаянием, превращается в раскаяние – безплодное и часто такое, которое убивает жизненную силу в человеке вместо того, чтобы его возбуждать и обновлять.
Когда в результате углублённого размышления над собой и над Евангелием и над путями Божиими мы оказываемся перед лицом своего греха, своей неверности самому высокому нашему призванию, конечно, вонзается в наше сердце острая боль, стыд: глубокий стыд о том, что мы так далеки от того, чем могли бы быть, так непохожи на то, что задумал Бог, когда Он нас сотворил. Но это должно быть только побуждением к тому, чтобы начать жить по-новому. Да, надо остановиться на прошлом, надо вглядеться без всякой пощады к себе в темные стороны своей жизни, и мыслей своих, и движений сердца, и в желания, и в поступки, и в отношения. Надо вглядеться сурово и трезво, как врач вглядывается в больного, как мы иногда, когда идём ночной дорожкой, вглядываемся в путь: как бы не сбиться, как бы не упасть. Всё надо видеть, что только доступно взору, и на всё отзываться честно; принять стыд до конца, принять боль до конца, не искать себе извинения, чтобы боль стала менее острой, чтобы не сгореть от стыда. Только если пережить свой позор со всей возможной, всей доступной нам силой, можно оторваться от того, чем этот стыд вызывается. Если же стараться хоть отчасти, хоть сколько-то смягчить очертания своей греховности, сделать свой позор более приемлемым (хотя бы тем, что мы говорим о себе: «Грешен, как все», или: «Как же я мог иначе поступить!?»), если только мы стараемся заглушить в себе эту боль, то покаяние делается для нас невозможным. Потому что только от сознания ужаса, убийственной силы греха, от стыда перед тем, что я недостоин самого себя – не то что других или Бога, – мы можем найти силу вырваться из этого плена; пока этот плен выносим, мы в плену останемся. В этом разница между нами и теми святыми, о жизни которых мы читаем, начиная с апостолов и кончая современными подвижниками веры. Они пошли на то, чтобы до конца испить чашу собственного стыда и вонзить в своё сердце, в своё сознание, во все своё существо острую боль о том, что они собой представляют. Но когда это случилось, то не надо ни в отчаяние впадать, ни останавливаться на этом. Вспомните, что повествует нам Евангелие, как апостол Петр хвастался, что и на смерть пойдёт со Спасителем, что никто не оторвёт его от Христа. А после того, как Спасителя взяли в плен, увлекли на беззаконный суд, к Петру подошла юная служанка, которая ничем не могла ему повредить, кроме как словом, и спросила, не был ли и он с Иисусом Назарянином. И он трижды отрекся! И ушёл, вышел со двора; и обернувшись, встретил через открытое окно взор Спасителя – и горько заплакал.
Вот этот момент, когда его вдруг охватил стыд о своём предательстве, о своей измене, о своей трусости, о своей неверности, своём бахвальстве, ужасом пронзил его сердце, и он ушёл с горем. Но когда он встретил Спасителя, Христос его не спросил: «Не стыдно ли тебе? Как ты смеешь предстать передо Мной после того, как ты от Меня отрёкся трижды?» Христос ему ставит другой вопрос: «Пётр! Любишь ли ты Меня больше сих?» (Ин. 21, 15–17) (то есть других апостолов, которые их тогда окружали). Разве может стоять вопрос о том, любит ли Пётр Христа, когда всё говорит о том, что он Его не любит, раз мог отречься? И разве можно говорить и о том, что Пётр, будто, способен Его любить больше других учеников? Другие ведь не отрекались; правда, бежали! – но хоть не отрекались… Если бы только Пётр вспомнил слова Спасителя, сказанные в другом случае: кому многое прощается, тот много любит… Кому много простится, в том рождается большая любовь, чем в том, кому прощено немного. Вопрос ставится так: «Ты согрешил более тяжко, чем другие, и тебе может это проститься; будет ли твоя любовь в меру этого прощения? Возлюбишь ли ты ответно больше, чем кто-либо, кто меньше тебя согрешил?» Но речь идёт о любви, потому что Господь видит глубины человека, а не поверхность, не только кажущееся, как видим мы. Когда человек совершит тот или другой поступок, скажет то или другое слово, мы понимаем поступок или слово по-своему. Христос смотрит вглубь и знает, какой человек стоит за поступком или за словом. Он не обманывается ни видимым, ни даже очевидным. И поэтому Он обращается к глубинам Петра, которые на какой-то момент заслонил страх, но которые открылись вновь, когда стыд его обжёг и он вдруг оказался перед лицом и своей совести, и взора Спасителя. И Пётр, который в тот момент, охваченный радостью, что он снова перед лицом Христа, что примирение возможно, что всё возможно, даже воскрешение, возвращение из глубин смерти, – Пётр говорит Христу: «Да! Я Тебя люблю!» (Ин. 21, 16). И трижды спрашивает его Христос об этой любви – так же, как трижды Пётр от Него отрекался. И в третий раз Пётр, наконец, возвращается к другой реальности; не к тому глубинному чувству, которое в нём живёт, которое составляет конечную сущность его любви ко Христу. Он возвращается к сознанию того, что любовь-то его потаённая, а предательство – явное. И он обращается ко Христу и говорит: «Господи! Ты всё знаешь! Ты знаешь, что я отрекся от Тебя – но раз Ты ставишь вопрос о любви, Ты, значит, знаешь, что я Тебя всё-таки люблю… Да, я люблю Тебя!» (Ин. 21, 18) И вот это – момент, когда завершается процесс покаяния. Грех совершён, падение имело место, человек опозорил себя вконец; его совесть, взор Господень ему об этом сказали. И он отозвался на этот взор и на суд совести ужасом отвращения к себе, плачем. А теперь его восстанавливает Божия любовь. Самому себе простить невозможно. Никто не вправе сказать: «Я совершил грех, я поступил по отношению к человеку недостойно, я себя замарал, но это прошло, теперь я могу об этом забыть». Это значило бы сделать своё греховное состояние законным, значило как бы заявить своё право быть недостойным и себя, и Бога, и ближнего, и жизни. Поэтому сам человек никогда себе простить не может, не имеет права себе простить. Но, с другой стороны (и это так же важно), человек должен быть в состоянии принять прощение, которое ему даётся. Мы не имеем права отбросить, отклонить, отречься от прощения, которое Бог или человек нам даёт – и даёт всегда некой ценой. Когда обиженный нами человек, переболев, перестрадав, нам говорит: «Пусть мир будет теперь между нами! Рана, которую ты мне нанёс, зарубцевалась, боль прошла; ты меня мог бы убить этим, но милостью Божией я остался жив; и я тебя достаточно люблю, чтобы тебе дать тот мир, который Господь вложил в мою душу», – мы должны быть в состоянии смириться и принять прощение.
Нам часто мешает принять прощение наша гордость: как я буду принимать прощение, тем самым признав, что я действительно виноват? Признав, что я для себя ничего не могу сделать и что только этот человек, которого я унизил, оскорбил, обобрал, может меня восстановить в моём человеческом достоинстве. Как я могу зависеть в такой степени от другого человека?.. Порой бывает очень трудно принять прощение именно из-за этой гордыни, именно из-за того, что мы не хотим быть восстановленными в нашем достоинстве по чужой милости; мы хотим это достоинство иметь в себе или заработать на него право. Но право на прощение никто никогда не зарабатывает; как никто никогда не зарабатывает право на то, чтобы его любили. А быть прощённым – это всегда значит, что кто-то тебя достаточно полюбил, чтобы взять на себя твой грех и его изжить в себе. Поэтому мы должны быть готовы смириться, принять это целительное унижение. И только если мы можем его принять всем сердцем, всем сознанием своим, мы можем быть исцелены.
Так Христос «исцелил» апостола Петра, то есть вернул цельность тому, кто разбился вдребезги своим отречением. Он как бы собрал эти куски воедино и из останков сделал цельного, монолитного человека. И потому Петр мог затем так доверчиво, прямо как равный с равным, говорить со Христом. Когда Спаситель ему сказал: «Следуй за Мной!», – Пётр пошел, но, обернувшись, увидел поодаль Иоанна, и спросил Спасителя: «А он что? Ты меня вернул к жизни; не нуждается ли он, чтобы Ты и его вернул к жизни?» И тут Спаситель говорит твёрдо: «Что Я с ним сделаю – Моё дело; ты иди за Мной» (Ин. 21, 20–22). И это Он говорит каждому из нас, если только мы прошли через это огненное переживание, сгорели во стыде, приняли, согласились на ту невыразимо острую боль, которая может нас постичь, когда мы сознаём свою греховность.
И тут начинается радость, покаянная радость. В книге отца Софрония о старце Силуане есть рассказ о том, как когда Силуан был ещё молодым, один из его односельчан совершил убийство, попал в тюрьму, отбыл свой срок; и после этого будущий старец Силуан видит на деревенском празднике, как этот мужик играет на гармошке и пляшет. Его охватил ужас, он к нему подошёл и говорит: «Как можешь ты плясать, веселиться, – ты же человека убил!» И бывший этот убивец ему отвечает: «Да; но когда я был в тюрьме, я глубоко раскаялся и вдруг почувствовал, что Христос меня простил; и теперь я новая тварь». Это – завершение покаяния, новая жизнь, обновлённость, рождение свыше; пусть частичное, пусть только начало вечной жизни, но вечной жизни, пришедшей в силе, покоряющей всего человека.
Так часто бывает, что кто-либо подходит ко мне на исповедь и говорит: «Не знаю, о чём исповедоваться, всё одно и то же…» Эти слова говорят о преступном отсутствии внимания к жизни. Неужели кто-либо из нас после одного-единственного дня может сказать, что он исполнил всё, что было возможно, и был всем, чем он мог быть? Что он был безукоризненно непорочен в своих мыслях и чувствах, что он не упустил ни одного поступка, который можно и надо было совершить, что не сделал ни одной вещи, которая была бы несовершенна? Кто может сказать, что его мысли не запутались, сердце не потемнело, воля не заколебалась, поступки или желания не оказались недостойными? Если человек может прийти на исповедь и сказать: «Не знаю, что говорить», – это значит, что человек никогда не задумывался над тем, чем он мог бы (а, следовательно, должен бы) быть, а только сравнивает себя со вчерашним днем или с другими людьми, которые так же плохи, как и он сам.
А когда мы говорим: «Вот, из года в год мы приходим и повторяем одно и то же», – это свидетельствует о том, что мы никогда не пережили ни стыда, ни боли; что мы вполне спокойно принимаем свою греховность. Да, я лгу – но все лгут! Безчинствую, – все безчинствуют; забываю Бога, – ну где же Его помнить? Прохожу мимо всякого человека, который во мне нуждается – но нельзя же останавливаться на каждом! И так далее… Если бы только хоть раз мы могли увидеть – как Бог видит – последствия того, что мы делаем, или того, чего не делаем; если бы только могли видеть, как сказанное или несказанное слово, совершённый или несовершённый поступок являются началом целого ряда событий в жизни другого человека, видеть, как окончательно бывает в судьбе одного человека слово или мгновенное движение другого… Но если мы настолько невнимательны к себе, то, конечно, мы ещё невнимательнее к другим; то, что с ними делается, проходит совершенно мимо нас. И поэтому мы приходим и каемся всё об одном и том же, потому что ни разу не заметили, что то или другое превращает нас в уродов, что мы больше не похожи на образ Божий, который запечатлен в наших глубинах. Нам дана как бы икона на хранение, а мы ее из раза в раз разрушаем, порочим, оскверняем – или через наше небрежение, или в каком-то порыве злобы, не пламенной злобы, а маленькой, ничтожной злобы.
Иногда человек говорит: «Я не могу вырваться из своих грехов! Если бы я совершил какой-нибудь один большой грех, может быть, я был бы потрясён; но всё число моих мелких грехов ложится, как пыль, но не тяготит. Привыкаешь к ним, как привыкаешь жить в безпорядочной обстановке своей квартиры»… И мы не отдаём себе отчёта в том, что какое-то число мелких грехов иногда труднее сбыть, чем один большой грех. Потому что этот большой грех – да, действительно, может нас так потрясти, что даже при нашей неспособности бодрствовать мы проснёмся. А повседневные грехи… Есть рассказ в жизни русского юродивого Воронежской губернии Алексея о том, как к нему пришли две женщины. Первая убивалась от сознания одного совершённого ею страшного греха; другая поохивала: «Грешна, как все; знаете же, батюшка, невозможно жить и не грешить». И тот им наглядно показал, что это значит. Обеих он послал в поле; той, которая совершила один убивающий её грех, он велел найти самый тяжелый булыжник, какой только она может поднять, и принести к нему; а второй велел собрать в фартук как можно больше камушков. Когда женщины пришли, он велел обеим вернуть булыжник и камушки точно на те же самые места, откуда они были взяты. Первая прямо пошла к месту, откуда был взят камень, – его печать лежала в почве, – поставила его на место и вернулась. А другая часами ходила и не могла вспомнить, где она подобрала тот или другой камешек. Так этот юродивый показал, что нельзя относиться небрежно к тому, что кажется ничтожным, но от чего никакими силами не отделаешься. Нам надо над этим задуматься; отчасти потому, что, действительно, если не обращать внимания на малое, то не отделаешься от него. А отчасти потому, что, привыкши небрежно относиться к малому, мы привыкаем вообще быть небрежны и начинаем грешить всё больше и больше, то есть всё больше уродовать себя и уничтожать, разрушать, осквернять в себе образ Божий.
Я начал первую беседу с мысли о смерти. Каждую исповедь, которую приносим, мы должны бы приносить, словно она предсмертная: смерть у каждого из нас стоит за плечами. Никто из нас не знает, успеет ли он покаяться или нет; не потому, что он завтра умрёт, а потому, что и через десять лет он может не вспомнить и не опомниться… Если бы мы стояли перед каждой исповедью с мыслью о том, что это решающий момент нашей жизни: или я сейчас вступаю в Вечную Жизнь уже теперь на земле, или остаюсь вне её, что бы я там ни говорил, будто мне очень жалко, что я несовершенный, – все мы иначе смотрели бы на малое и на большое в нашей жизни. Причём – что такое малое и что такое большое? Иногда большое нас в плену не держит так, как держит нечто как будто незначительное. Апостол Иаков говорит, что малые удила позволяют нам управлять мощным конём. Так и мы: иногда мы можем отречься от всего греховного, только бы не отречься от чего-то одного. И дьявол нас держит в этой уздечке. Казалось бы, всем телом, всей душой мы свободны – кроме как в одном отношении; в этом отношении мы пленники. А раз мы пленники в одном отношении, то мы вообще в плену. Но от нас зависит вдумчивое, трезвое, серьезное отношение к нашему состоянию. Если бы мы рассматривали нашу греховность, наше отдаление от Бога, несоответствие между тем, чем мы могли бы быть, и тем, что мы есть, нашу холодность к людям – если всё это мы осознавали бы иначе, способны были бы на это всё с ужасом взглянуть, действительно ужаснуться, тогда могли бы услышать обращение Спасителя: «Скажи: если ты будешь прощён, если Я тебе скажу теперь, что люблю тебя всей Моей жизнью и всей Моей смертью, Крестом, Распятием – и Воскресением Своим, ты мог бы отозваться радостью и благодарностью?» Радостью о том, что хотя я сам себя простить и исцелить не могу, но могу быть прощённым и исцелённым силой Божией. А благодарностью, потому что если это так, то действительно вся христианская жизнь сводится только к одному: к тому, чтобы каждой мыслью, каждым движением сердца, всей своей волей и направленностью, всеми своими действиями выразить Богу благодарность о том, что я спасен, потому что я ТАК Богом любим… И если я так любим, то вся моя жизнь должна стать живым, постоянным знаком ликующей благодарности Богу за то, что Он есть, за то, что Он так нас умеет любить.
