Наш адрес

 140130, Московская обл., Раменский р-н, пос.Кратово, ул.Нижегородская, д.17

тел. (495) 556-10-43,

(925) 654-19-11

Схема проезда

 

Воспоминания

Он горел!

Воспоминания о священнике Алексии Грачёве (1959-1998 гг.)

В советские годы, в середине 80-х годов, когда и в самой смелой фантазии представить себе было невозможно, что вскоре один за другим будут открываться старые, тем более строиться новые храмы, в селе Алексино – час сорок пять минут на электричке с Белорусского вокзала до Партизанской, потом два с половиной километра полем до храма Покрова Божией Матери, – собирались верующие люди на службу, сами пели, читали. Здесь шла уставная служба – даже кафизмы читались полностью, как в монастыре. Отец Василий смотрел через окно в подзорную трубу в поле: кто показался там, вдалеке, направляясь к храму с электрички. Привозили в рюкзачках еду, готовили очень вкусный обед, собирались за длинным столом и, главное, отводили душу в общей православной беседе с батюшкой – ныне покойным протоиереем Василием Владышевским (Царство ему Небесное!)

В этот храм приезжал и молодой московский врач-микропедиатр – специалист по первым дням жизни младенца, Алексей Грачёв, работавший в московском родильном доме, и многие другие молодые люди, которые почти все ныне – священники.

Как это и допускается по правилам нашей Церкви, Алексей в роддоме сам крестил детей, когда ребенок мог умереть, не дождавшись священника: чтобы не думать, не терять времени, всех мальчиков – Иванами, всех девочек – Мариями.

– У меня, – говорил он, – есть много крестников – детей, которых я крестил в разные годы моей практики. Некоторых детей – буквально в последнюю секунду, перед самым последним вздохом. У меня была с собой святая вода. Я почти всем мамам потом сказал, что их ребенок крещен, с таким-то именем, они имеют возможность церковно молиться за них, поминать их в храме. Конечно, для матери это утешение. А некоторые даже не знают, что он у них крещеный. Главное – Господь знает. Это милость Божья – что Господь сподобил их окрестить. Я чувствую, что это мне помогает в моей жизни. По молитвам этих детей Господь меня хранит. В этом тоже некий перст Божий. Может быть, благодаря их молитвам Господь и призвал меня в сан священства.

Алексей рукоположился одним из первых, в Благовещение, которое в 1990 году совпало с Лазаревой субботой, стал служить в храме Рождества Богородицы в Крылатском, где перед этим отец Василий Владышевский служил на паперти полуразрушенного храма первый молебен.

В конце этого же года мне предложили редактировать православный журнал «Русская семья». Я стал готовить номера и решил, что из номера в номер в нем будут идти беседы врача-священника Алексия Грачева «Когда болеют дети». Сказал ему о журнале, об этой идее, а он:

– Поезжай в Лавру, к отцу Кириллу за благословением.

Научил меня, как, когда, куда войти, и я поехал.

Страшно было, конечно. Во время всенощного бдения под зимний праздник святителя Николая вхожу в крошечный алтарь Серафимовского придела в трапезном храме, где исповедует отец Кирилл, стою ни жив ни мертв и думаю: «Я – в Лавре, в алтаре... Выше – только небо!»

Отец Кирилл благословил меня – и отец Алексий, как все мы в таком случае, сказал:

– Ну, всё.

Мы с ним встретились 2-го июля 91-го года для первой беседы – когда его семья была на даче, появился свободный день. И вот из «расшифровки» этой первой диктофонной записи я стал составлять первые беседы врача-священника.

Журнал тогда не получился – вскоре после этой нашей встречи все и распалось. Но остались от того благословения, от того собирания журнала две книги: «Когда болеют дети» и «Непридуманные рассказы» Лидии Сергеевны Запариной – рукопись ее мне передали в то же время (прежде эти замечательные рассказы ходили только в православном самиздате). В тот год стала выходить замечательная газета «Русский Вестник» (в самую точку! – радовались мы). Теперь еще выходит прекрасный журнал «Русский дом» – во многом тоже с той же идеей, что и «Русская семья». Так что, может быть, и в это вложилось благословение Божие, данное тогда, в праздник святителя Николая, в Троице-Сергиевой Лавре отцом Кириллом.

Сделав, смонтировав по «расшифровке» очередную беседу, которую из нас прямо-таки вытягивала тогдашняя сотрудница «Русского Вестника» Татьяна Геннадьевна Кислицына (спаси ее Господи!), нужно было еще найти время отцу Алексею, чтобы нам сесть за окончательное редактирование ее – у отца Алексея, мягко говоря, времени никогда не было, мы работали и после его вечерней службы, иногда он подвозил меня на последний вагон метро, как-то и вагон метро отправлялся в парк, я шел пешком оставшуюся часть пути среди ночи – в общем, была очень такая студенческая, живая работа над этими беседами (у него был вообще такой, очень живой, очень радостный всегда, студенческий тонус, они и жили одно время с семьей у метро «Студенческая»). Мы работали тут как два редактора – вместе искали слова, он тоже правил текст, дописывал. Однажды одну беседу (кажется, пятую) взялся переписывать заново. Потом, после работы, чтобы немного отдохнуть, он сел за руль, и мы поехали на Москву-реку купаться (каждый раз, проезжая мимо этого места в Успенском, вспоминаю тот наш чу́дный бросок из города в воду, на траву, в яркое лето).

А потом, Великим постом 1992 года, 4 апреля, была самая первая служба в Рождествено, близ разрастающегося Митино, в холодном храме Рождества Христова, куда отца Алексея назначили настоятелем. В алтарь принесли кованый семисвечник без лампад, вставили семь свечей. Отец Роман (Тамберг) говорил первую проповедь после литургии.

Дома у отца Алексея то и дело звонил телефон. Подняв трубку, если было что-то серьезное, он тут же впивался в этот вопрос и говорил свое отрывистое: «Так... Так...» – думая только о том, что́ нужно делать и как (делать – не делать, ¬– об этом речи не было). Постоянно давал советы родителям.

Как-то по дороге в Алексино к отцу Василию я держал у его рта диктофон, а он вел машину и наговаривал беседу на очередную тему.

А когда меня рукоположили и я уехал в свой приход на противоположную от Москвы сторону, – и вовсе мы перестали видеться.

И все-таки решили продолжать работу.

Когда Андрей Валерьевич Сушков, работавший тогда в «Русском Вестнике», предложил издать опубликованные в газете пять бесед в виде брошюры, мы очень удивились: да ведь это же только самое начало книги! Думали даже: издавать, не издавать?.. Идея была у отца Алексея – сделать «православного Спока». Он хотел дать все темы по порядку: беременность, роды, кормление... Мыслей, тем для бесед было очень много. Например, о том, как воспитывать и растить так называемых тяжелых детей, против родов в воде. Была и тема: «Смерть в семье». Она осталась в «расшифровке» тоже не «смонтированной» – мы говорили на самой первой нашей встрече об этом, думалось: это еще не скоро, где-то в конце книги будет. Но получилось иначе...

Я считал, что не нужно ждать многих бесед, тем более окончания всей книги для нового ее издания – книга и так переиздается постоянно, так что будем добавлять новые беседы по мере их готовности. И тогда мы подготовили одну беседу на тему: «Ребенок и пост». (Как мы с ним смеялись, рабочее название ее было: «Не умрут ли дети от поста?» – чтобы успокоить взрослых, особенно бабушек).

И наконец наша самая последняя встреча для работы над этой, шестой беседой осенью 97-года.

Мы говорили с ним тогда о многом: о нашем сегодняшнем дне, о прошлом. О том человеке, о ком всё больше стали тогда говорить между собой русские священники. Он сказал:

– Да, Сталин был гигант...

И вот он провожает меня на «Тушинскую» на машине из своего храма Рождества Христова в Рождествено, я держу диктофон – последние его добавления, вошедшие в эту, шестую беседу, которая вышла в издании книги уже после 4-го мая 1998 года.

Когда его не стало здесь, думал: как мне теперь доводить до конца все одному? Ведь он всегда вносил в текст на последнем этапе что-то еще. Однажды спросил у отца Николая Гурьянова – и он благословил меня заканчивать книгу одному. Уже и отца Николая здесь нет, а я, грешный, так до сих пор этого и не сделал.

Каюсь перед всеми вами, перед отцом Алексеем, что до сих пор не довел до издания все то, что еще хранится, что осталось от наших бесед, Бог даст, смогу сделать это (прошу ваших молитв об этом).

Ведь книга нужна! Все время вспоминаю на крестинах, на проповедях слова отца Алексея о посте для детей, например, – дай Бог это записать, издать.

Столько дел – такое удивительное время даровал нам Господь! – кажется, на три, на пять жизней... А жизнь такая короткая.

Когда он показывал мне свой храм в Рождествено, отопление с подводной лодки, которое он в нем установил, когда мы лазили с ним на колокольню, с которой открывалось все его приходское хозяйство, я думал: «Горит! Он горит!..» Как свеча.

Мы должны были с ним созвониться в понедельник 4 мая – условиться о встрече на следующий день, чтобы он последний раз посмотрел новое издание книги, шестую беседу, и отдать книгу в печать. Я сидел вечером за машинкой в храме в Жуковском, в маленькой келье-бойлерной за алтарем, заканчивал самые последние строки этого, нового издания. И вдруг мне звонят...

– Как же так?! Мы же должны были завтра встретиться...

Вышел в пустой храм, разжег кадило, стал служить литию, еще не до конца веря в то, что произношу...

Когда было отпевание 7 мая, я передал полностью готовую, самую точную, самую полную рукопись книги «Когда болеют дети» наместнику Данилова монастыря архимандриту Алексию, возглавлявшему отпевание (отец Алексей хотел, чтобы книга вышла именно там), и она вышла до сорокового дня.

Когда в 1987 году я написал первую публицистическую православную статью – когда стало чуть-чуть развидняться после цензурной ночи, запрещающей всякое слово от имени веры (статью эту и тогда не напечатали), – отец Алексей подарил мне замечательный японский автоматический карандаш с тонким стержнем (таких у нас тогда еще почти не было). Я его очень полюбил, очень берег – когда забыл его у друзей в Бельгии, просил мне его прислать, и через Эстонию он ко мне вернулся.

– Ты к этому карандашу относишься, будто это что-то!.. – сказал он.

Но ведь и правда: прошло семнадцать лет, а я им и сейчас пишу эти строки. Ни один подобный предмет до этого времени не сохранился, а это – как его благословение тогда, в самом начале, писать для Церкви. Дай Бог, им и закончить то, что мы тогда с такой радостью делали с ним для того, чтобы люди через любовь к детям приходили и к любви к Богу, к вере.

Однажды отец Алексей рассказал:

– На последней встрече ко мне подошла одна раба Божия и сказала, что благодаря нашей книге она оставила ребенка, не стала делать аборт.

– Да, – говорю, – может, этот младенец, этот человек потом замолвит словечко за нас, грешных.

А он, улыбаясь:

– Да, может, он будет тем Лазарем, который, омочив перст в воде, коснется нашего языка и остудит его.

А я еще подивился: как легко он говорит об этом, смеясь, – о наших будущих адских муках. Как весело...

Дай Бог, не зря была эта легкость... Дай Бог, он миновал их, минует навеки! Дай Бог, чтобы ему там было весело и легко: как радостно, как легко, как весело было его поющей душе с Богом, с детьми – здесь.

 

 

                                              ОН ГОРЕЛ!

В советские годы, в середине 80-х годов, когда и в самой смелой фантазии представить себе было невозможно, что вскоре один за другим будут открываться старые, тем более строиться новые храмы, в селе Алексино – час сорок пять минут на электричке с Белорусского вокзала до Партизанской, потом два с половиной километра полем до храма Покрова Божией Матери, –  собирались верующие люди на службу, сами пели, читали. Здесь шла уставная служба – даже кафизмы читались полностью, как в монастыре. Отец Василий смотрел через окно в подзорную трубу в поле: кто показался там, вдалеке, направляясь к храму с электрички. Привозили в рюкзачках еду, готовили очень вкусный обед, собирались за длинным столом и, главное, отводили душу в общей православной беседе с батюшкой – ныне покойным протоиереем Василием Владышевским (Царство ему Небесное!)

В этот храм приезжал и молодой московский врач-микропедиатр – специалист по первым дням жизни младенца, Алексей Грачёв, работавший в московском родильном доме, и многие другие молодые люди, которые почти все ныне – священники.

Как это и допускается по правилам нашей Церкви, Алексей в роддоме сам крестил детей, когда ребенок мог умереть, не дождавшись священника: чтобы не думать, не терять времени, всех мальчиков – Иванами, всех девочек – Мариями.

– У меня, – говорил он, – есть  много крестников – детей, которых я крестил в разные годы моей практики. Некоторых детей – буквально в последнюю секунду, перед самым последним вздохом. У меня была с собой святая вода. Я почти всем мамам потом сказал, что их ребенок крещен, с таким-то именем, они имеют возможность церковно молиться за них, поминать их в храме. Конечно, для матери это утешение. А некоторые даже не знают, что он у них крещеный. Главное – Господь знает. Это милость Божья – что Господь сподобил их окрестить. Я чувствую, что это мне помогает в моей жизни. По молитвам этих детей Господь меня хранит. В этом тоже некий перст Божий. Может быть, благодаря их молитвам Господь и призвал меня в сан священства.

Алексей   рукоположился одним из первых, в Благовещение, которое в 1990 году совпало с Лазаревой субботой, стал служить в храме Рождества Богородицы в Крылатском, где перед этим отец Василий Владышевский служил на паперти полуразрушенного храма первый молебен.

В конце этого же года мне предложили редактировать православный журнал «Русская семья». Я стал готовить номера и решил, что из номера в номер в нем будут идти беседы врача-священника Алексия Грачева «Когда болеют дети». Сказал ему о журнале, об этой идее, а он:

  Поезжай в Лавру, к отцу Кириллу за благословением.

Научил меня, как, когда, куда войти, и я поехал.

Страшно было, конечно. Во время всенощного бдения под зимний праздник святителя Николая вхожу в крошечный алтарь Серафимовского придела в трапезном храме, где исповедует отец Кирилл, стою ни жив ни мертв и думаю: «Я – в Лавре, в алтаре… Выше – только небо!»

Отец Кирилл благословил меня – и отец Алексий, как все мы в таком случае, сказал:

– Ну, всё.

Мы с ним встретились 2-го июля 91-го года для первой беседы – когда его семья была на даче, появился свободный день. И вот из «расшифровки» этой первой диктофонной записи я стал составлять первые беседы врача-священника.

Журнал тогда не получился – вскоре после этой нашей встречи все и распалось. Но остались от того благословения, от того собирания журнала две книги: «Когда болеют дети» и «Непридуманные рассказы» Лидии Сергеевны Запариной – рукопись ее мне передали в то же время (прежде эти замечательные рассказы ходили только в православном самиздате). В тот год стала выходить замечательная газета «Русский Вестник» (в самую точку! – радовались мы). Теперь еще выходит прекрасный журнал «Русский дом»  во многом тоже с той же идеей, что и «Русская семья». Так что, может быть, и в это вложилось благословение Божие, данное тогда, в праздник святителя Николая, в Троице-Сергиевой Лавре отцом Кириллом.

Сделав, смонтировав по «расшифровке» очередную беседу, которую из нас прямо-таки вытягивала тогдашняя сотрудница «Русского Вестника» Татьяна Геннадьевна Кислицына (спаси ее Господи!), нужно было еще найти время отцу Алексею, чтобы нам сесть за окончательное редактирование ее – у отца Алексея, мягко говоря, времени никогда не было, мы работали и после его вечерней службы, иногда он подвозил меня на последний вагон метро, как-то и вагон метро отправлялся в парк, я шел пешком оставшуюся часть пути среди ночи – в общем, была очень такая студенческая, живая работа над этими беседами (у него был вообще такой, очень живой, очень радостный всегда, студенческий тонус, они и жили одно время с семьей у метро «Студенческая»). Мы работали тут как два редактора – вместе искали слова, он тоже правил текст, дописывал. Однажды одну беседу (кажется, пятую) взялся переписывать заново. Потом, после работы, чтобы немного отдохнуть, он сел за руль, и мы поехали на Москву-реку купаться (каждый раз, проезжая мимо этого места в Успенском, вспоминаю тот наш чу́дный бросок из города в воду, на траву, в яркое лето).

А потом, Великим постом 1992 года, 4 апреля, была самая первая служба в Рождествено, близ разрастающегося Митино, в холодном храме Рождества Христова, куда отца Алексея назначили настоятелем. В алтарь принесли кованый семисвечник без лампад, вставили семь свечей. Отец Роман (Тамберг) говорил первую проповедь после литургии.

Дома у отца Алексея то и дело звонил телефон. Подняв трубку, если было что-то серьезное, он тут же впивался в этот вопрос и говорил свое отрывистое: «Так… Так…» – думая только о том, что́ нужно делать и как (делать – не делать, ­–  об этом речи не было).  Постоянно давал советы родителям.

Как-то по дороге в Алексино к отцу Василию я держал у его рта диктофон, а он вел машину и наговаривал беседу на очередную тему.

А когда меня рукоположили и я уехал в свой приход на противоположную от Москвы сторону,  – и вовсе мы перестали видеться.

И все-таки решили продолжать работу.

Когда Андрей Валерьевич Сушков, работавший тогда в «Русском Вестнике», предложил издать опубликованные в газете пять бесед в виде брошюры, мы очень удивились: да ведь это же только самое начало книги! Думали даже: издавать, не издавать?.. Идея была у отца Алексея – сделать «православного Спока». Он хотел дать все темы по порядку: беременность, роды, кормление… Мыслей, тем для бесед было очень много. Например, о том, как воспитывать и растить так называемых тяжелых детей, против родов в воде. Была и тема: «Смерть в семье». Она осталась в «расшифровке» тоже не «смонтированной» – мы говорили на самой первой нашей встрече об этом, думалось: это еще не скоро, где-то в конце книги будет. Но получилось иначе…

Я считал, что  не нужно ждать многих бесед, тем более окончания всей книги для нового ее издания – книга и так переиздается постоянно, так что будем добавлять новые беседы по мере их готовности. И тогда мы подготовили одну беседу на тему: «Ребенок и пост».  (Как мы с ним смеялись, рабочее название ее было: «Не умрут ли дети от поста?» – чтобы успокоить взрослых, особенно бабушек).

 И наконец наша самая последняя встреча для работы над этой, шестой беседой осенью 97-года.

Мы говорили с ним тогда о многом: о нашем сегодняшнем дне, о прошлом. О том человеке, о ком всё больше стали тогда говорить между собой русские священники. Он сказал:

– Да, Сталин был гигант…

И вот он провожает меня на «Тушинскую» на машине из своего храма Рождества Христова в Рождествено, я держу диктофон – последние его добавления, вошедшие в эту, шестую беседу, которая вышла в издании книги уже после 4-го мая 1998 года.

Когда его не стало здесь, думал: как мне теперь доводить до конца все одному? Ведь он всегда вносил в текст на последнем этапе что-то еще. Однажды спросил у отца Николая Гурьянова – и он благословил меня заканчивать книгу одному. Уже и отца Николая здесь нет, а я, грешный, так до сих пор этого и не сделал. Каюсь перед всеми вами, перед отцом Алексеем, что до сих пор  не довел до издания все то, что еще хранится, что осталось от наших бесед, Бог даст, смогу сделать это (прошу ваших молитв  об этом).

Ведь книга нужна! Все время вспоминаю на крестинах, на проповедях слова отца Алексея о посте для детей, например, – дай Бог это записать, издать.

Столько дел – такое удивительное время даровал нам Господь! – кажется, на три, на пять жизней… А жизнь такая короткая.

Когда он показывал мне свой храм в Рождествено, отопление с подводной лодки, которое он в нем установил, когда мы лазили с ним на колокольню, с которой открывалось все его приходское хозяйство, я думал: «Горит! Он горит!..» Как свеча.

Мы должны были  с ним созвониться в понедельник 4 мая – условиться о встрече на следующий день, чтобы он последний раз посмотрел новое издание книги, шестую беседу, и отдать книгу в печать. Я сидел вечером за машинкой в храме в Жуковском, в маленькой келье-бойлерной за алтарем, заканчивал  самые последние строки этого, нового издания. И вдруг мне звонят…

– Как же так?! Мы же должны были завтра встретиться…

Вышел в пустой храм, разжег кадило, стал служить литию, еще не до конца веря в то, что произношу…

Когда было отпевание 7 мая, я передал полностью готовую, самую точную, самую полную рукопись книги «Когда болеют дети» наместнику Данилова монастыря архимандриту Алексию, возглавлявшему отпевание (отец Алексей хотел, чтобы книга вышла именно там), и она вышла до сорокового дня.

Когда в 1987 году я написал первую публицистическую православную статью – когда стало чуть-чуть развидняться после цензурной ночи, запрещающей всякое слово от имени веры (статью эту и тогда не напечатали), – отец Алексей подарил мне замечательный японский автоматический карандаш с тонким стержнем (таких у нас тогда еще почти не было). Я его очень полюбил, очень берег – когда забыл его у друзей в Бельгии, просил мне его прислать, и через Эстонию он ко мне вернулся.

– Ты к этому карандашу относишься, будто это что-то!.. – сказал он.

Но ведь и правда: прошло семнадцать лет, а я им и сейчас пишу эти строки. Ни один подобный предмет до этого времени не сохранился, а это – как его благословение тогда, в самом начале, писать для Церкви. Дай Бог, им и закончить то, что мы тогда с такой радостью делали с ним для того, чтобы люди через любовь к детям приходили и к любви к Богу, к вере.

Однажды отец Алексей рассказал:

– На последней встрече ко мне подошла одна раба Божия и сказала, что благодаря нашей книге она оставила ребенка, не стала делать аборт.

– Да, – говорю, – может, этот младенец, этот человек потом замолвит словечко за нас, грешных.

 А он, улыбаясь:

– Да, может, он будет тем Лазарем, который, омочив перст в воде, коснется нашего языка и остудит его.

А я еще подивился: как  легко он говорит об этом, смеясь, – о наших будущих адских муках. Как весело…

Дай Бог, не зря была эта легкость… Дай Бог, он миновал их, минует навеки! Дай Бог, чтобы ему там было весело и легко: как радостно, как легко, как весело было его поющей душе с Богом, с детьми – здесь.

Священник Николай Булгаков.