krest

Державные листки

 

Наш адрес

 140130, Московская обл., Раменский р-н, пос.Кратово, ул.Нижегородская, д.17

тел. (495) 556-10-43,

(925) 654-19-11

Схема проезда

 

Родное слово

Пасха

Это было начало 80-х годов. У меня очень болела мама, ей сделали неудачную операцию, она не умерла благодаря чуду, врач ее изуродовал, зашил, как мертвеца. Я, как могла, ее лечила, ее лечили академики, Арапов, главный хирург ВМФ, и Вишневский, они были готовы сделать реоперацию, но объяснили, что гарантий нет.

Арапов предложил не делать операцию, а отправил меня в Загорск, привезти святой воды из источника, потому что у себя  в отделении хирургии в институте Склифосовского  он замечал, что, когда он делает операции священникам, у них нет осложнений, а когда простым - часты осложнения, и он стал следить за этим. Однажды, увидев хорошенькую попадью, он ее хвать - и к себе в кабинет, и стал спрашивать: «Что ты несешь своему батюшке?» Потому что видел, что и перед операцией, и после они что-то делают. 

- Святую воду, - ответила та.

И он стал всем своим советовать делать так же.

Так маму лечили: сначала академики, потом гомеопаты, знаменитый Мухин, - только знаменитостей она принимала, - потом лечил Здренко, а затем знахари и экстрасенсы. И тут я сказала: «Это предел!»

Короче, мама болела, я всем священникам уши прожужжала. Так, однажды прихожу к отцу Александру, подхожу ко кресту, рядом какая-то женщина, говорю:

- Батюшка, маме плохо! 

- Маме плохо?! Мама твоя - хроник, и семь раз была в Карловых Варах, и 13 раз - в генеральском госпитале, а вот кому плохо: возле меня стоит женщина, Люда, она ухаживает за одинокой замечательной молитвенницей, у нее рак, и она одна лежит в квартире, вот ей плохо, хочешь поухаживать?

Я говорю:

- Хочу!

 Вот так я познакомилась с Паней.

Я приехала, дверь настежь открыта, квартира большая, совершенно пустая, почти никакой мебели. Один племянник в тюрьме, другой - в армии, родители племянников поумирали от рака, и она осталась одна. Никого нет.

Отец Александр сказал: «Люда тебя научит, что делать. Ее надо мыть, кормить, а из нее постоянно течет. Но болей нет».

Я вошла в эту бригаду, нас было трое: я, Люда и известный живописец Елена. И мы за ней ухаживали. И в мою смену Паня  сказала:

- Я больше терпеть не могу.

Оказывается, боли были, но она нам не говорила. И я по ее поведению, по лицу поняла, что ничем помочь не могу.

Я не растерялась, вызвала скорую помощь. Скорая приехала, сделала какой-то укол и сказала, что нет, это хроник, и они быстренько уехали.

Когда действие укола прекратилось,  она вновь стала мучиться.

Я вызвала вторую скорую, я сообразила и дала  деньги. Они ее забрали в больницу, а больница не хочет принимать, зная, что это балласт, еще один мертвец. Я даю деньги, и ее переводят в отделение, у нее страшные боли, меня выгоняют. Я прошу:  только отдельную палату, и стала умолять,  чтобы побольше было морфия.  Иду к главному врачу, деньги ему давать стыдно, взяла книжку о Борисе Михайловиче, говорю, кто я, и прошу:  «Дайте ей побольше морфия». Он говорит:

- Я вас слышу, ей трудно, я вижу, как вы помогаете. Я ей даю норму, которая разрешена Минздравом. - Показывает приказы. - Будем капать дермидол. Не будет она мучиться.

И когда он сказал это, я успокоилась.

Но самое страшное было другое! Менять они под ней ничего не собирались, они заходили к ней только в масках, белье  меняли ей мы, тогда памперсов не было. У меня было много денег, потому что все мои подруги в ужасе давали мне деньги, лишь бы не ходить со мной и не видеть всего этого, поэтому у меня была целая пачка, и я за смену заранее платила по 50 рублей, чтобы у  нее всегда было чистое белье. Из нее текло безпрерывно, страшные вещи, а санитарка столько хлорки пихала, что все задыхались, врач вовсе не подходила. А мы ухаживали за ней. И я увидела в ней такое смирение...

И вот, общаясь с ней,  я увидела столько настоящего христианства, любви, терпения, и никогда никакого ропота, никакой жалобы ни на что, только: «Господи, благодарю тебя, помоги девочкам!» А какие девочки, всем за сорок. И все время - молитва, и все время улыбка. Никогда не было на лице никакого страдания, она говорила только: «Лихо мне, лихо!» А знаете, это действовало на всех больных.

А дальше всё развивалось  так. Мы за ней ухаживали. И вот я прихожу, это был Великий пост, к отцу Александру, взять благословение, там стоит Люда,  он о чем-то с ней говорит. Люда говорит ему, что Пане будет очень тяжело,  что она отказалась от двух уколов, сказала, что у нее ничего не болит и что она хочет домой, она ждет Светлану, то есть меня - я же ее привезла из дома. Батюшка говорит Люде: «Я тебя отпускаю», - при ней не стал ничего говорить. А  мне говорит:

- Панечка будет тебя просить, настаивать, чтоб ее отвезли домой, а ты должна сказать, чтобы она готовилась.

У меня открылся рот, я замолчала, и он быстро от меня ушел.

В общем, он благословил, чтобы я сказала, чтобы она готовилась, что она скоро умрет... Ой! 

Я спустилась в метро Новокузнецкая,  села на мраморную скамейку. Один идет поезд, другой, а я не еду. Потом думаю: нет, ехать все равно надо. Я встала, я помню, как встала,  как я вошла в поезд, как пришла к ней. Она мне:

- Славенька (так меня звал только отец), как я тебя ждала,  я тебя так люблю, больше всех, и ты меня сейчас увезешь домой.

Я села на ее кровать, взяла ее за руку:

- Панечка, нет, ты не поедешь домой, тебе надо готовиться.

Наступила пауза. Она сказала мне только:

- А до Пасхи я доживу?

Я говорю:

- Да, да, да, до Пасхи ты доживешь.

И тут я ревела. Это не было  страдание, я плакала какими-то особенными слезами, мы прощались, видно.

Наступает Пасха. Я собираюсь в храм, пришла мамина подруга Лизаветочка, тоже ангел, принесла мне маленький куличик. И тут мне звонят и говорят:

- Светлана, Панечка одна, к ней  никто не пришел, она лежит по уши мокрая.  И белья нет.

 - Как? - говорю. -  Там белья целый угол.

- Нет, - отвечают,  - именно так,  мокрая,  белья нет.

Ну что делать. Я беру свой пододеяльник, а у меня старинная кровать-ладья, два метра, я сижу, режу пододеяльник, зашиваю. Лизавета выходит со мной, она собиралась в храм «Взыскание погибших» на Брюсовском, я ей предлагаю поехать со мной. Ей надо было пойти по подземному переходу, она стоит со мной, не идет. Я голосую, машины редкие останавливаются, я говорю, куда ехать, ответ: «Нет-нет, это далеко». Потом едет «Москвич», такой зеленый,  я его останавливаю и говорю:

- Отвезите на ВДНХ.

- ВДНХ, вы смеетесь! Я еду в другую сторону.

- Там умирающая женщина!

И он нас сажает.

Мы приезжаем, водитель не уезжает, провожает нас в приемный покой. Там - темнота, все заперто. Мы тихо по коридорам куда-то пробираемся, попадаем в мужское отделение, мужики в карты играют. Спрашиваем, как пройти на второй этаж, в женское отделение. Те смотрят на нас, как на сумасшедших: появились в двенадцать ночи две какие-то тетки и чего-то ищут.

Появилась сестра:

- Вы кто, что,  как могли сюда попасть, что вам тут надо?!

- Мы идем к умирающей.

И она нам показала, как пройти.

И вот я подхожу к двери, ко мне бежит сестра:

- Что вам нужно?

- Она же мокрая, не спит, она отказалась от уколов, потому что Пасха.

- Как мокрая, она не мокрая, мы всё сами ей поменяли,  потому что Пасха, не будите ее, она в эйфории.

И она нас не пустила к ней. Мы стояли у двери, ухо прижавши, слушали ее дыхание.

 Когда она умерла, у меня осталось очень много денег, это мои подруги надавали на отпевание.

Пришел священник, у него очень большая семья. Я отдала ему эти деньги. Он не хотел брать,  я сказала,  что  это Панины деньги,  молитесь о ней. Поэтому я спокойна, я абсолютно уверена, что он о ней молится, и спокойна.

Вот что такое Панечка!

Чем она на меня так повлияла?

Когда меня сбила машина, когда мне было очень плохо, я только её помнила, я думала: «Никаких жалоб,  никаких разговоров,  ничего». 

Когда я вспоминаю Панечку, я вспоминаю прежде всего Пасху у ее двери. Тот мир, те тишину и радость забыть нельзя.